Оружие юга - Страница 131

131

На открытом воздухе было натуральное пекло, но и внутри он почувствовал себя вареным яйцом, когда поднялся в комнату на втором этаже. Он не стал задерживаться там и даже открывать письмо Молли. Схватив отрезок лески и несколько крючков, он направился к ручью Стони-Крик, к северу от города. Сидя на берегу под деревом, сняв обувь и опустив ноги в воду — что может быть лучше, чтобы избежать жары летнего дня. Может, даже удастся поймать рыбу себе на ужин, что позволит сэкономить немного денег.

Он использовал свой складной нож, чтобы накопать червей из мягкого грунта, наживил крючки и забросил леску с ними в воду. Потом закурил сигару, выпустил рваное кольцо дыма, и, уже почти довольный такой погодой, вытащил из кармана письмо и снова пустил в ход нож, на этот раз, чтобы аккуратно разрезать конверт.

Письмо Молли состояло из двух больших страниц. После почти года переписки с ним, ее почерк стал лучше, чем у некоторых двенадцатилеток, которые у него учились. Стиль письма остался таким же беспорядочным, наряду с ошибками, но и у большинство этих двенадцатилеток была та же проблема, несмотря на старый добрый учебник. Большая часть письма состояла из болтовни о ее повседневной жизни: платье, которое она сшила, торте, который она испекла с одной из своих подруг, жалобам на высокие цены на обувь.

Улыбаясь, он подумал, что она и Рэфорд Лайлз нашли бы общий язык. Как обычно, она немного упомянула о том, как она проводила ночи. Она понимала, что он знает, чем она занимается, и, несомненно, не хотела напоминать ему об этом излишне. Жизнь в Ривингтоне, даже ее повседневная жизнь, была чем-то из ряда вон выходящим.

Один абзац на странице привлек внимание Коделла: — В прошлая неделя я получила диарея хуже чем была в армии. Бенни Ланг пришел навестить ко мне и как он видил, как я болен он шел и возвращался немного пилюли, я взять их выпить и следующий день я порядок. Сичас жаль что тогда на война у нас их не был, скока хороших ребят, которые диарея сгубил, был бы сохранен.

Коделл кивнул, как если бы Молли видела его. Диарея сгубила столько же людей Севера и Юга, сколько и пули. Теснота, плохая пища и вода, близко расположенные уборные, или мужчины, которые вместо того, чтобы посещать их, отправляют свои надобности где попало — разве могло быть иначе? Врачи иногда могли замедлить болезнь, но они и не мечтали о волшебных таблетках, способных вылечить за ночь — нет, такое могло быть только в Ривингтоне. Даже упоминание о Бенни Ланг, чье имя довольно часто мелькало в письмах Молли, на этот раз не раздражало Коделла, как это обычно было.

Интересно, что он по-прежнему отказывался признаться себе в ревности. Тем не менее его ревность выросла, когда в конце письма Молли он прочитал: — Одно событие возможно мне не следовало сказать тебе, что когда я пошла в дом мужчин Ривингтона, с один из которых ходить в леса на прошлой неделе, там было так холодно, как весной как мы расстались. А снаружи жарко, как и твой Нэшвил ты писал. Вот в их дом есть такой большой вещь, работает от элексити как сказали мужчины Ривингтона. Вещь делает холодный воздух выходит из ящик на стене с помощью такой же ручка, как те, которые делает включать свет. Я хотела бы такой в свой комната здорово прохладный воздух. Разве ты не захотеть тоже жить в Ривингтон? Всегда твой настоящий друг, М. Бин, 47NC.

Коделл пожелал всем сердцем и своим потным телом оказаться в Ривингтоне, в этом доме. Если бы хоть в одной строчке Молли дала бы ему малейший намек, что в городе достаточно детей, чтобы иметь свою школу, он отправился бы туда без колебаний. Ривингтон был, по-видимому, самым развивающимся городом в штате, опережающим даже Уилмингтон и Рэйли. Железная дорога, телеграф, и фотографический аппарат — все это появилось в Северной Каролине во времена его детства. Теперь в Ривингтоне были эти замечательные электрические огни и прохладный воздух летом. Обе эти вещи интересовали его не меньше, чем фотография. Он задавался вопросом, когда они могут появиться за пределами Ривингтона и почему о них нет упоминаний в газетах. Железная дорога рекламировалась в течение многих лет, прежде чем она, наконец, появилась.

Вдруг он ощутил рывок лески. Он отбросил письмо Молли и свои размышления, и вытащил из ручья сомика. Рыба плюхнулась на берег; ему пришлось схватить ее, чтобы она не ускакала обратно в мутную воду. Червя она проглотила. Он выкопал еще одного, насадил его на крючок и забросил леску снова, в надежде поймать еще.

Он терпеливо ждал, когда наживку схватит еще одна рыба или жирная черепаха. Судя по солнцу, до заката остался час или около того. Может быть, подумал он, развести небольшой костер прямо здесь, приготовить ужин и лечь спать на траве. Комары, конечно, замучают его, но это может быть лучше, чем ворочаться в потной постели. Он исчесал всю бороду в сомнениях. Если он ничего больше, кроме маленького сомика, не поймает, тогда оставаться смысла не было. Это будет не такой уж шикарный ужин.

Заросли жасмина зашевелились на противоположной стороне ручья. Он взглянул и увидел через листья что-то коричневое. Олень, подумал он, а затем, с оттенком тревоги — или, может быть, пума? Он сидел очень тихо. Большие кошки редко атаковали человека, если их не спровоцировать. С его единственным оружием, складным ножом, дергаться по-любому не стоило.

Кусты расступились. Он испуганно выдохнул. Смотревшее на него из них прекрасное лицо, испугавшее его, принадлежало мулатке Жозефине. Прежде чем один из них успел сказать что-нибудь, прежде чем девушка успела развернуться и убежать в лес, со стороны города послышался приближающийся лай собак. Глаза Жозефины, и без того широкие, еще более увеличили белую кайму вокруг радужной оболочки. Ее губы шевельнулись, открыв прелестные зубки.

131